Олег Столповский: Афганское направление – один из главных векторов угроз безопасности СНГ

09:24 25-06-2018

Текст доклада главного редактора веб-портала Antiterrortoday.com (г.Ташкент) Олега Столповского, подготовленного для II Бишкекского антитеррористического форума стран-участниц ЕАЭС «Антитеррористическая стратегия ЕАЭС: консолидация совместных усилий в условиях трансграничности террористических угроз».

Олег Столповский: Афганское направление – один из главных векторов угроз безопасности СНГ«Гипотетическая угроза превращения Афганистана в новое пристанище группировки «Исламское государство», и, соответственно в гнездо «международного терроризма (а точнее, возвращения себе такого статуса), а также возможной агрессии ИГ с территории Афганистана продолжает будоражить умы как в Центральной Азии, так и на всем постсоветском пространстве. Динамика развития и масштабы влияния ИГ, в том числе в проекции на страны ЦА, уже несколько лет имеют дискуссионный, а временами и спекулятивный характер. А очевидно приближающаяся развязка в войне в Сирии и Ираке добавляет в эту алармистскую информационную кампанию новые импульсы и вынуждает эксплуатировать образ непобедимого монстра в качестве инструмента воздействия на общественные настроения как в странах региона, так и за его пределами.

Как представляется, официальные структуры, да и представители экспертного сообщества продолжают использовать образ ИГ с разными целями: кто в попытках сохранить влияние в сфере безопасности ЦА региона и «покрепче» привязать к себе партнеров, местные же - в подавлении местного инакомыслия, а также как повод выпросить у международных акторов очередную помощь в военной сфере, да и просто деньги.

В то же время объективный анализ развития военно-политической обстановки в Афганистане и вокруг него, позволяет утверждать, что в стране происходят чрезвычайно непростые процессы, свидетельствующие о качественном изменении ситуации в целом не в положительную сторону. И динамика происходящего практически никак не связана с пресловутым ИГ, точнее сказать, роль последнего, несоизмеримо преувеличена. При этом все разговоры о якобы активном потоке перемещающихся боевиков ИГс Ближнего Востока в Афганистан мало аргументированны. В то же время, афганское направление является наиболее беспокойным с точки зрения внешних угроз для Центральноазиатского региона, и не замечать этих изменений, не понимать изменения характера региональных угроз было бы чревато неадекватным на них реагированием.

«Исламское государство» в Афганистане («Вилаят Хорасан»)
Впервые о появлении сторонников «Исламского государства» в зоне АфгПак заговорили в середине 2014 года, а о создании провинции ИГ – «Вилаята Хорасан» было объявлено 26 января 2015 г. При этом, заявление носило в большей степени пропагандистский характер, поскольку было сформулировано и тиражировалось преимущественно «центральным» пропагандистским аппаратом ИГ из Раки, а не самим местным филиалом.
Одним из главных лейтмотивов призыва «Исламского государства» под свои знамена сторонников из вновь образованного «Вилаята Хорасан» было обоснование необходимости привлечения для достижениявоенного превосходства над правительственными войсками в Сирии и Ираке, где тогда развернулся главный фронт борьбы за построение «нового истинного» халифата,. опытных военных кадров из зоны афганского конфликта. За это время через Иорданию, Турцию и Ливан вместе с сотнями новобранцев из различных стран мира для защиты оплота ИГ прибыли (совершили хиджру), по разным оценкам, несколько сотен или даже тысяч представителей этнических групп из зоны АфгПака.

Одними из первых под влияние ИГ попали отряды, состоящие из представителей этнических меньшинств (узбеков, таджиков, уйгуров), оказавшихся в Пакистане в 2003-2004 гг. после крупномасштабного отступления талибов, вызванного вторжением американских войск в Афганистан. Участники «Исламского движения Узбекистана» («Исламского движения Туркестана») на протяжении всех этих лет, хоть и базировались в Вазиристане, имели тесные связи с афганскими и пакистанскими талибами, а также с «Аль-Каидой» и иррегиональными международными исламистскими структурами. Выдворенные в 2014 году с территории Пакистана как самими талибами, так и в результате успешно проведенных войсковых операций регулярными частями ВС ИРП, боевики ИДУ вместе со своими семьями появились на территории южных провинций Афганистана. Именно тогда их лидеры впервые публично объявили о том, что присягают на верность лидеру ИГ Абу-Бакру аль-Багдади. Тогда же стали отмечаться и первые столкновения между отрядами Движения «Талибан» и ИГ.
Испытывая на себе последствия комплекса жертвы «пуштунского шовинизма», царящего в Талибане, они сравнительно легко пошли на сотрудничество с ИГ и оказались ядром той самой когорты, которая была мобилизована для участия в боевых действиях в Ираке и Сирии. В течение многих лет оторванные от родных земель они являются универсальным инструментом и главным активом, который может быть использован с одинаковой эффективностью как в АфПаке, так и на Ближнем Востоке.

Не оставили без внимания проникновение ИГ в регион АфгПак и талибы. Большинство из талибовских полевых командиров, присягнувших в 2014-2015 гг. на верность ИГ, оказались представителями пакистанского ответвления талибов —Техрик-и-Талибан Пакистан (ТТП). Через некоторое время часть присягнувших ИГ пакистанских талибов под командованиемЗакира Мусы объявили о создании движения "АнсарГазватуль-Хинд", которое сегодня фактически стало филиалом ИГ в Кашмире. Его боевики в основном ведут бои с индийскими военными и полицейскими, организуют нападения смертников. Индийские спецслужбы подозревают, что за атаками "АнсарГазватуль-Хинд" стоит пакистанская разведка, ведущая гибридную войну с Нью-Дели, однако пока никаких доказательств этому предъявлено не было.
Другая же часть пакистанских талибов в 2015 году начали создавать свои опорные базы в труднодоступных горных районах (в т.ч. Тора-Бора) восточных афганских провинций Нангарахар и Кунар, где еще со времен присутствие ОКСВ существовали немногочисленные ваххабитские общины.

Рост сторонников ИГ в регионе АфгПак происходил не только за счет ИДУ и пакистанских талибов. Летом 2016 года, после гибели первого «губернатора» «Вилаята Хорасан»ХафизаСаид-хана, его преемник ХасибуллаЛогари изменил тактику, пытаясь реализовать более гибкие подходы в отношениях с пуштунскими племенными сообществами, пытаясь вовлечь в ИГ и представителей афганского Движения «Талибан». Однако намерения одного из влиятельных талибовских командиров муллы Расула с группой отрядов слиться с ИГ в 2016 году, были жестко пресеченные покойным муллой Ахтаром Мансуром. После этого случая, переход на сторону ИГ пока не рискнул повторять ни один из серьезных талибовских командиров, за исключением ряда мелких отрядов. Да и мотивации для подобных действий немного – между талибами и игиловцами существует слишком много разностей – от простой криминально-экономической конкуренции до религиозных интерпретаций. Кроме того, стоит отметить, что лояльность пуштунских лидеров по обе стороны афгано-пакистанской границы всегда носила относительный характер. Даже заявляя о своей приверженности идеалам «Исламского государства» и верности его политического курса, они не порывали сложившиеся связи с Движением «Талибан» и некоторыми местными акторами«Аль-Каиды. ИГ воспринималось скорее негативно, как пришлый завоеватель, подчинение которому имеет вынужденный и временный характер.
К началу 2017 ода т.н. «Вилаят Хорасан» по своей сути представлял собой разветвленную сеть крайне неоднородных, разбросанных по большой территории и потому в значительной степени автономных ячеек, у каждой из которых были собственные мотивы и цели для сотрудничества с «Исламским государством». Формальное руководство и координация их деятельности осуществлялась Советом (шура) на децентрализованной основе. Предположительно, управляющие институты и ставка располагались на северо-западе Пакистана, где государственная власть присутствует лишь формально, а местные племенные и иные объединения вполне договороспособны и благорасположены к любому, кто готов оплатить свое присутствие на их земле.

Активно заявляя о себе с помощью террористических актов и перманентных диверсий, структуры ИГ, тем не менее, не обладали достаточными силами для самостоятельного захвата крупных территорий ни в Афганистане, ни в Пакистане. Несмотря на это, их влияние и присутствие оказались заметны в некоторых провинциях Нангархар и Кунар, где позиции ДТ ослабли под давлением правительственных сил с одной стороны и междоусобиц внутри собственного лагеря с другой.

Закрепление сторонников ИГ на территории Афганистана было бы невозможно, если бы радикалы не имели внешнюю финансовую подпитку. На первоначальном этапе в их распоряжении оказалось гораздо большие суммы, чем у непосредственных их конкурентов - талибов. По сведениям афганской прессы, строители «халифата» предлагали своим добровольцам конкурентоспособную зарплату, эквивалентную 400 долларам. Ставки у поиздержавшихся талибов вдвое меньше, и молодежь с всевозрастающим интересом смотрела в сторону ИГ. В стране, где крайняя нищета привычно сочетается с высокой рождаемостью, денежный фактор позволяет в буквальном смысле покупать бойцов, забирая их за определенную сумму у родителей еще в нежном возрасте. При этом надо отметить, что три четверти населения Афганистана – это молодые люди в возрасте до 30 лет. Именно эта возрастная группа традиционно является объектом вербовок оперативников ИГ. И сторонники халифата будут все жестче соперничать с талибами за влияние на афганскую молодежь.
В апреле 2017 года в ходе рейда афганских правительственных и американских спецподразделений в провинции Нангархар Хасибулла Логари был убит. А параллельно произошло принципиально важное изменение в центральном руководстве ИГ в Сирии, где в результате широкомасштабного поражения резко изменилось отношение к «Вилаяту Хорасан», более актуальными стали задачи собственного самосохранения и удержания хотя бы минимума позиций в Сирии и Ираке. Это способствовало тому, что в афганском филиале ИГ началась тривиальная борьба за лидерство в самой группировке.

В начале лета 2017 года произошел наиболее фундаментальный раскол группировки. Причиной стало спорное решение большинства об избрании нового «губернатора» «Вилаята Хорасан», им стал АхунзадаАсламФаруки, выходец из пакистанского округа Оракзай, пуштун по происхождению. В составе отрядов, признавших Фаруки, был заметен пакистанский компонент, а также афганских пуштунских и белуджских групп, базирующихся в основном в пакистанских округах Оракзай, Баджаур, Хангу и Курам и проявляющие в Афганистане активность в восточных, южных и центральных провинциях.

Ядром вступившей в оппозицию к Фаруки группы стали в основном командиры отрядов прекратившего ранее существование Исламского движения Узбекистана, немало пострадавшие в ходе многочисленных операций пакистанских войск, а также перманентно вступавшие в конфликты с местными пуштунскими племенами. Центральным руководством ИГ в Сирии были организованы переговоры между несколькими группировками, продолжавшиеся в течение нескольких месяцев, в конце лета закончившиеся безрезультатно. Центральное руководство ИГ в итоге так и не признало АсламаФаруки «губернатором», пустив фактически дело на самотек.
Оппозиционная Фаруки группа осенью 2017 года окончательно передислоцировалась на северо-восток (Бадахшан) и северо-запад (Джаузджан-Сарипуль) Афганистана. Ее возглавил один из давних командиров бывшего ИДУ, действующий под псевдонимом Муавия, по неподтвержденным сведениям – выходец из Узбекистана. В его группу вошли отряды Омара Гози (Шейха Омара, сына Джумы Намангони) и Азизуллы (Абдурахмона) Юлдаша (сына ТохираЮлдаша), группы афганских таджиков и узбеков, а также чеченцы, турки и уйгуры.
Действуют они в северных провинциях, по некоторым оценкам, постоянная численность подчиняющихся Муавии групп составляет до 2000–2200 человек (по другим данным 1,5 тыс.). Здесь боевики халифата создали тренировочные лагеря, в которые стали вербовать, и не без успеха, местную молодежь.
Таким образом, во второй половине 2017 годав Афганистане фактически оформились два филиала ИГ – для пуштунских и непуштунских районов, которые действуют практически автономно друг от друга, опираясь на традиционно конкурирующие между собой этнические группы. На данном этапе афганскому филиалу ИГ так и не удалось искоренить взаимное недоверие между своими реальными и потенциальными сторонниками, поскольку не нашлось механизмов преодоления общего недоверия к пуштунам со стороны представителей других этнолингвистических групп в составе афганского филиала «Исламского государства».
Сокращение связей и поддержки от центрального руководства «Исламского государства», потерпевшего поражение в Сирии и Ираке, внутренние противоречия в «Вилаяте Хорасан» и собственная фрагментация филиала ИГ – все это ставит ИГ в Афганистане (особенно «среднеазиатскую» группу Муавия) в положение, близкое к маргинальному. Это не ИГ в Ираке, где в него вливались целые структурные подразделения бывшей иракской армии. В Афганистане это огромное количество разрозненных групп партизанского типа по 10-20 человек, очень редко – 40. Мало того что внутри них идет постоянная борьба за лидерство, так они еще и достаточно подвижны: сегодня они воюют под черным флагом ИГ, а завтра, если что-то не понравится, могут оказаться в составе другой организации.
Мобилизационные, организационные и иные механизмы, продемонстрировавшие свою эффективность в арабском сообществе оказались неприменимы в условиях афганских реалий, поэтому появление в Афганистане массового организованного движения, аналогичного, существующему на арабских землях, вряд ли возможно.
Хотя, не исключено, что наличие внешнего финансирования и завоз наемников извне позволит разрозненным группировкам ИГ в Афганистане сохранять определенный потенциал и уровень эффективности, если, конечно, функционерам ИГ удастся наладить успешные массовые вербовочные кампании среди афганской молодежи. Если до недавнего времени ИГ в основном было сосредоточено на привлечение в свои ряды пуштунской молодежи, то с перемещением части отрядов ИГ в северную часть Афганистана, его сторонники стали переходить к более гибкой тактике, делая ставку и на непуштунские этносы – таджиков, узбеков, туркменов.
В перспективе ИГ смогло бы привлечь в свои ряды и полевых командиров бывшего «Северного альянса», недовольных «пуштунским засильем» в центральных органах власти и пропуштунским курсом президента АшрафаГани. А для этого, конечно, необходимо наладить позитивные отношения с местными авторитетами, а также получить доступ к крупным денежным ресурсам, в частности к наркобизнесу. В этом случае, на руку ИГ будут играть любые местные конфликты и соперничество – по религиозному, этническому, поселенческому и иному принципу.

Всё это не исключает возможность появления на территории Афганистана, в первую очередь в северных провинциях страны, нескольких достаточно живучих и боеспособных анклавов ИГ с лагерями подготовки террористов.
Что же касается боевого потенциала афганского филиала «Исламского государства», то точной численности боевиков и сторонников ИГ в Афганистане не знает никто. Цифры, которые периодически называются, колеблются в диапазоне от 1,5 тысяч до 10 тысяч человек. Вероятно, истина лежит где-то посередине. Причем речь не идет о каких-то полноценных батальонах, полках или дивизиях, которые по команде могут пойти в наступление, а о небольших отрядах партизанского толка. То есть как-то скоординировать их, заставить выступить вместе – будет очень сложно. Они не способны на сколько-нибудь продолжительные совместные действия, особенно ощутив противодействие.

«Афганский» филиал ИГ – выгодная для многих страшилка
В условиях нынешней достаточно сложной военно-политической ситуации в Афганистане, присутствие ИГ в стране, как бы это странным не звучало, в определенной степени соответствует интересам как местных, так и внешних актороввнутриафганского кризиса.
1. Для сторонников центрального афганского правительства внимание мировой общественности ко всему, что связано с «Исламским государством», в настоящий момент является действенным подспорьем к привлечению дополнительной помощи для борьбы с «Талибаном» — куда более реальной и понятной угрозой для кабульского режима.
2. В свою очередь, талибы, разделенные и фрагментированные ввиду сложившегося кризиса политического лидерства и эффективного управления, хоть и находятся по многим направлениям в конфликтных отношениях с ИГ, выигрывают от его террористической деятельности. Готовность ИГ брать ответственность даже за террористические акты и диверсии, которые они не совершали, развязывают руки лидерам талибов в их «местнической дипломатии» с локальными элитами и правительствами Афганистана и Пакистана без реального отказа от эффективного применения силы и насилия. Не имея за собой в регионе реальных экономических и социально-политических институтов и значительных военных ресурсов, «Исламское государство» не способно составить конкуренцию талибам, да и многим другим политическим силам, в их борьбе за власть и доминирование в Афганистане.
3. Война с ИГ или против него представляет собой для многих рядовых афганцев еще один путь выхода из замкнутого круга перманентной конфликтности и нескончаемых гражданских войн, разрушивших государство и экономику этой страны. Тысячи афганских беженцев и переселенцев присоединились к потоку мигрантов из Азии и Африки в Европу в поисках лучшей жизни, используя в своих личных целях фактор присутствия ИГ в Афганистане для легитимизации корыстных по своей природе, но вполне естественных в сложившихся условиях намерений переселиться в развитые западные страны.
4. Достаточно «многогранна» и явно выражена внешняя составляющая деятельности афганского филиала «Исламского государства», поскольку просматривается ряд аналогий с происходящим в других регионах нашей планеты, в частности на Ближнем Востоке.
Несмотря на конспирологический характер данной версии, есть все признаки того, что США способствуют укреплению ИГ на территории Афганистана(вКабуле от базара и до парламента люди говорят о неких неопознанных вертолётах, которые забрасывают «бородатых мужчин» на территорию страны). Как представляется, причастность США и их западных союзников к местному филиалу «Исламского государства» носит общий геополитический смысл. Группы ИГ являются лишь одними из многих инструментов в американских программах по поддержанию нестабильности в Афганистане, а также - хорошим поводом сохранять легитимное военное присутствие в этом важном с различных точек зрения регионе с целью оказания постоянного давления на соседние страны. А это будет означать реализацию планов Запада по окружению очагами нестабильности с уязвимого в военном отношении южного направления не только России, но и также создания напряженности для Китая и Ирана. Как заявил спецпредставитель президента России по Афганистану Замир Кабулов, «присутствие иностранных войск – главный фактор подпитки международного терроризма в Афганистане». В Совете Федерации разделяют такое же мнение и указывают на то, что террористические структуры работают в интересах США.
ИГ росло на территории Афганистана на глазах у США. В отличие от того же «Талибана», который имеет, прежде всего, ориентированную на Афганистан идеологию, «Исламское государство» исповедует глобальную идеологию. И ИГ угрожает соседним странам в т.ч. в Центральной Азии, которые Россия по-прежнему рассматривает как важную часть своего «ближнего зарубежья».

В обоих афганских филиалах «Исламского государства» видят Иран, Россию и ее союзников в Центральной Азии главными врагами, но специализированно: группа Фаруки имеет ярко выраженную антишиитскую и антииранскую направленность, а группа Муавии, костяк который составляют выходцы из стран ЦА, в своей риторике в большей степени использует антицентральноазиатские (имеется ввиду все республики ЦА) и антироссийские элементы.
Конечно, вряд ли террористы пойдут колоннами из Афганистана штурмовать города в постсоветской ЦА. Они понимают, что в таком случае их легко будет разгромить силами российской авиации и другими войсками ОДКБ. А вот повышать уровень террористической активности в регионе ЦА те же игиловцы вполне могут. В центральноазиатских государствах настолько много внутренних проблем, что Афганистан может стать просто детонатором.
Уже сейчас практически во всех республиках ЦА местные спецслужбы вскрывают всё новые подпольные ячейки ИГ, и, в принципе, вполне успешно могут бороться с доморощенными экстремистами. Но с международным терроризмом они справиться самостоятельно вряд ли смогут. Поэтому Россия кровно заинтересована в том, чтобы помогать спецслужбам всех республик Центральной Азии. Иначе, если запустить ситуацию, терроризм неизбежно будет распространяться и на территорию РФ.
Если продолжить логику «конспирологической версии», разыгрывание американцами карты ИГ - это и попытка определенных кругов с американской стороны сделать ремейк старого проекта, связываемого с именем недавно скончавшегося Збигнева Бжезинского, попытка втянуть Россию в еще одну, в дополнение к сирийской, войну за ее пределами. Участие в любом военном конфликте это всегда удобный для оппонентов рычаг давления на экономику, на социальную и политическую ситуацию, в данном случае – в самой России. Это было бы во многом негативное влияние на авторитет России в исламском мире, это связывало бы Россию в ряде ее внешнеполитических действий и так далее. Другими словами, явно прослеживается попытка сделать из Афганистана некую кальку сирийского конфликта. Отсюда происходят многие информационные вбросы последнего времени: то в горах Афганистана готовится некая группировка для покушения на президента России, то просто для адресного нападения на Россию, и т.д.
В то же время, анализ современной внешнеполитической стратегии Вашингтона дает основание полагать, что принципиально важной стратегической проблемой для Вашингтона на данныймомент и на перспективу будут взаимоотношения между двумя нынешними сверхдержавами – США и КНР. Поэтому многие эксперты всё чаще стали говорить о том, что основное противостояние в сердце Азии - Афганистане будет разворачиваться именно с Китаем. В Вашингтоне понимают, что, если не остановить экспансию Поднебесной, их глобальному лидерству скоро придёт конец.

При этом становится достаточно очевидно, что Америка предпринимает маневры по стратегическому окружению Китая: вокруг него формируется кольцо конфликтов. Корейский полуостров, Южно-Китайское море, исламисты на Филиппинах, сложности с Гонконгом, Бирма, соперничество с Индией в Индийском океане и в Гималаях, внутренние проблемы в Пакистане, периодические обострения в Синьцзяне, — все эти проблемы расположены по периметру китайских границ, и Афганистану в этом ряду наверняка отводится важное место.
Достаточно беглого взгляда на карту, чтобы понять, что эта страна занимает ключевое положение в китайской стратегии «Один пояс - один путь», практической реализацией которого является транспортный проект «Новый Шелковый путь», в рамках которого с августа 2016 г. между Китаем и Афганистаном в экспериментальном режиме уже началось железнодорожное сообщение.
Другой, стратегически важный для Пекина проект - это строящийся Китаем в устье Персидского Залива морской порт в Гвадаре, который станет конечной точкой китайско-пакистанского экономического коридора от Синьцзяна до Индийского океана. Кроме того, порт Гвадар станет значительным подспорьем для стран Центральной Азии и России. Они получат доступ к морю по кратчайшему маршруту, который пройдет через территорию Афганистана и Пакистана.

Кроме того, не меньшая значимость Афганистана обусловливается тем, что он является сокровищницей полезных ископаемых. Помимо того, что страна богата нефтью, природным газом, железом, медью, золотом, но самое главное богатство – это кобальт, литий, – стратегическое сырье для высокотехнологичного производства. Ещё с 70-х годов ХХ века этохорошо знали в СССР и Китае. А канадскаяGlobalResearch напоминает, что 10 лет назад Пентагон информировал Белый дом: Афганистан может стать «Саудовской Аравией по литию». «Здесь потрясающие возможности», – считал генерал Дэвид Петреус, занимавший в 2010-2011 гг. пост командующего силами США и НАТО в Афганистане. Американцы подсчитали, что только разведанные запасы минерального сырья в Афганистане тянут на 3 триллиона долларов, но первыми запустили в это богатство руку всё-таки китайцы, которые приобрели права на разработку больших залежей меди и угля и получили первыми из иностранных компаний концессию на добычу нефти. Ничего удивительного: Китай на сегодняшний день – главный торговый партнёр Афганистана. Военные базы США и НАТО не помешали Пекину заключить с Кабулом в 2012 году договор о стратегическом партнёрстве.

Уход отсюда США, на котором на завершающем этапе своего президентства настаивал «лауреат Нобелевской премии мира» Б.Обама, никак не устраивает нынешнего американского президента Д.Трампа, поскольку открывает Афганистан для китайского влияния. Если китайцы сумеют закрепиться в Кабуле, они получат необходимые гарантии стабильного функционирования всей системы транспортно-логистических коридоров в направлении Индийского океана, Персидского залива, Каспийско-Черноморского бассейна и Европы. Для США это неприемлемо.
Кстати, отсутствие желания продолжать 16-летнюю войну, приведшую к гибели 2400 американцев и стоившую более 1 трлн долларов, в одночасье перевесили результаты встречи Дональда Трампа в середине июля с Майклом Сильвером, главой компании AmericanElements, которая специализируется на высокотехнологичном производстве металлов и химических веществ.Сильверу удалось изменить взгляды американского президента на военное присутствие США в Афганистане и доказать не только невероятную ценность богатств (среди которых медь, железо и редкоземельные металлы), скрытых под афганскими почвами, на сумму, возможно, превышающую 3 трлн долларов, но и то, что «эксплуатация обильных природных богатств страны может привести к невероятному экономическому росту США».
Поэтому, как считают в Вашингтоне, необходимо всячески препятствовать реализации международных коммуникационных и экономических проектов, реализуемых без участия США.

Каким образом этого добиться:
- во-первых, «будоражить» радикалов всех мастей как в Афганистане, так и Пакистане.Им нужен такой перманентно беспокойный Афганистан, и вся зона АфгПак, в которых радикалы всех мастей, в первую очередь «Исламское государство» вроде были бы враги, но враги - на зарплате;
– во-вторых, обеспечивать непрерывность американского присутствия в Афганистане, и по возможности его наращивать, используя при этом марионеточное афганское правительство. Военный вариант развития событий – не приоритетный выбор. Используя доллары, США могут продолжать диктовать политику, имея при этом достаточно сил, чтобы сохранять присутствие на таких огромных американских базах как, например, Баграм;
- в-третьих, «разыгрывая» роль миротворца, стравливать внешних акторов Россию, страны ЦА, Иран, Китай, Пакистан, Индию (которая в последнее время «примеривает» на себе мантию стратегического союзника США в регионе).
Новая «афганская» стратегия предусматривает создание трудностей, проблем и всяческих помех для российско-китайского взаимодействия в Центральной Азии, в том числе в области безопасности на фоне вызовов и угроз, исходящих из Афганистана.
Россия и Китай и без того являются стратегическими партнерами; в Афганистане они решают общие задачи, на глобальном уровне у них есть общий противник — США. Почему бы не сделать решительный шаг и не оформить свои отношения договором о военно-политическом союзе?

И вот тут начинается самое интересное. Думается, это может быть чуть ли не самой вожделенной целью США. Военный союз РФ и КНР накрепко свяжет их между собой и лишит каждую из двух сторон необходимой гибкости и маневренности, в итоге резко их ослабив.
Поэтому, намеченное в рамках анонсированной в августе 2017 года президентом Д.Трампом новой «афганской» стратегии усиление военного присутствия американцев и их союзников по НАТО в Афганистане с 13 до 16 тыс. человек, не означает их намерение положить здесь конец очередному очагу напряженности, бороться до победного конца с радикальным исламизмом или минимизировать наркоиндустрию. Всей международной коалиции во главе с Вашингтоном «не хватило» полтора десятка лет, чтобы кардинальным образом решить эти задачи. Только потому, что это не соответствует конечным стратегическим целям заокеанских «миротворцев» в этом регионе, которые исходят из того, что разрушенный и раздираемый на части противоборствующими силами Афганистан предоставляет им уникальную возможность для реализации излюбленного принципа — «разделяй и властвуй», которым Вашингтон с особым цинизмом пользуется в отношениях с остальными странами. По меткому замечанию министра иностранных дел РФ С.Лаврова, «афганский вопрос используется внешними силами как предлог для своих геополитических игр».
Критические оценки афганской стратегии Трампа с российской стороны, скорее всего, следует объяснять не какими-то особыми интересами Москвы в Афганистане, сколько логикой новой холодной войны (в рамках которой в России будет критиковаться все, что исходит от Вашингтона), а также опасениями по поводу возможного усиления влияния США в республиках Центральной Азии. Эти опасения не являются беспочвенными: в 2017 году Госдепартамент и Пентагон заметно активизировались в Таджикистане и других постсоветских государствах региона (и это притом что еще пару лет назад американские и европейские эксперты склонялись к тому, что Центрально-Азиатский регион будет уходить из приоритетной внешнеполитической повестки США и НАТО).
Активизация американцев в Афганистане, перехват ими у российских пропагандистов не всегда обоснованных страшилок о возможном вторжении боевиков-исламистов с афганской территории в Центральную Азию, наконец, финансовые возможности Вашингтона - все это будет подталкивать власти постсоветских республик к проведению многополярной внешней политики, что совершенно невыгодно Москве. Новый афганский план Трампа, таким образом, может стать серьезным испытанием для российской дипломатии и для интеграционных проектов Кремля в регионе.

Таким образом, сколь иллюзорной и малосодержательной, никак не учитывающей местных условий и специфики, ни была бы деятельность ИГ в Афганистане в обозримый период, стоит признать и учитывать, что она органично удовлетворяет потребности широкого круга сторон и потому остается востребованной и жизнеспособной в своей гибридной форме в среднесрочной перспективе.

В качестве заключения
Афганское направление является наиболее беспокойным с точки зрения внешних угроз для Центральноазиатского региона, и не замечать этих изменений, не понимать изменения характера региональных угроз было бы чревато неадекватным на них реагированием.
Ситуация в Афганистане стремительно деградирует. Очень сложно сказать, кто контролирует обстановку сейчас в Афганистане. Одно могу сказать точно, в 25-ти из 34-х провинций страны постоянно идут боевые действия. Официальные власти имеют свои представительства в центре провинций и уездов, но сельская местность в основном отдана а откуп многочисленных вооруженных групп, которые «живут» за счет поборов с населения, нападают на правительственные и международные организации. В Афганистане с каждым днем ситуация становится все более запутаннее, похожее на хаос.

Что касается экстраполяции внутриафганской ситуации на страны Центральной Азии, то важно, что в Афганистане по-прежнему отсутствует государство как эффективный институт. Центральное руководство в Кабуле не способно контролировать свою территорию с точки зрения противостояния ряду угроз, основные из которых – контрабанда наркотиков и оружия и усиливающаяся дестабилизация на севере страны. Речь не идет о прямых военных кроссграничных атаках, но нестабильность на севере позволяет укрепляться силам оппозиционного характера по отношению к странам Центральной Азии, и помимо роста контрабанды, препятствует транзитным проектам экономического развития в регионе в целом. Правительство Гани-Абдуллы в основном декларирует свою озабоченность ситуацией в сфере безопасности, но в реальности индифферентно по отношению к тому, что на его территории находятся не подконтрольные ему вооруженные формирования. Власти эту ситуацию не контролируют, да и не стремятся. Говорить о том, что они в этом заинтересованы, было бы конспирологией, доказательств этого нет. Но в действительности правительство Афганистана ничего реального не делает для того, чтобы стабилизировать обстановку на границе со странами Центральной Азии.
При продолжении вооруженного противостояния в Афганистане очевидны две угрозы.

Во-первых, контрабанда наркотиков через южные границы центральноазиатских республик при поддержке вооруженных боевых групп. С этим таджикские и туркменские пограничники сталкиваются постоянно. Активность боевиков, прикрывающих контрабанду наркотиков, может возрасти. Антиправительственные войска по мере расширения своей зоны контроля будут все больше вовлекаться в наркобизнес, постепенно отбирая его у прежней наркомафии. Они станут с боем прокладывать себе контрабандные маршруты в Таджикистан и Туркменистан. При ослаблении афганских силовых структур и повышении роли региональных полевых командиров они тоже могут все сильнее вовлекаться в контрабанду наркотиков и других товаров для финансирования своих отрядов.
Во-вторых, это постепенная инфильтрация небольших групп боевиков из тех отрядов антиправительственных сил, в которых находятся выходцы из стран постсоветского пространства. Главная угроза в данном случае исходит от молодежи, направлявшейся в последние пять лет из стран Центральной Азии на войну в Сирию и Ирак. Официальные пути возвращения домой для них затруднены. Кто-то обоснуется в Турции и других мусульманских странах, но уже сейчас они появляются в Афганистане, и можно ожидать, что некоторые пожелают вернуться домой через афганско-таджикскую и афганско-туркменскую границу. Разъезжаясь по всему региону, они могут организовывать подполье и прием новых боевиков из Афганистана, возможны и прямые нападения отрядов, состоящих из выходцев с постсоветского пространства, для прощупывания границы, демонстрации силы или прорыва групп из десятков боевиков с целью закрепиться в некоторых районах Таджикистана или Туркменистана.

Так, за последние два года участились попытки вооруженного прорыва государственной границы с Таджикистаном со стороны Афганистана. Пограничникам Таджикистана все чаще приходится вступать в боестолкновения с вооруженными контрабандистами.
целей».

Похожие новости: